Category: работа

Category was added automatically. Read all entries about "работа".

о девичьем

Внезапно ужасно захотелось (чисто умозрительно, конечно) поучаствовать в каком-нибудь "Модном приговоре".

Если кто не знает -- туда приводят человека, чаще конечно женщину, и типа обвиняют в том, что этот человек неправильно выглядит, неправильно одевается. Не то чтобы некрасиво -- а неправильно, и из-за этого у него и жизнь складывается неправильно. Иногда это похоже на правду; например, там показывали молодую, красивую, образованную, обеспеченную девушку, которая после декрета не может себе найти работу (уровня коммерческого директора, с такой позиции она уходила), потому что у нее загар а-ля цыпленок жареный, пергидрольные локоны, двадцатисантиметровые шпильки и драная джинсовая юбочка с надписью ЛОВЕ на жопе. А иногда -- бред собачий; например, там показывали женщину немолодую, некрасивую и небогатую, правда тоже прекрасно образованную, у которой мужики были всё сплошь козлы какие-то, которые тянули с нее деньги, ничего не давая взамен, и это только якобы потому, что тетка ходила в удобных башмаках и с большой сумкой, а ведь у кого большая сумка -- у того большая и ноша.

Дальше, после рассказов о том, как подсудимая дошла до жизни такой, ей дают денег, МНОГО (не знаю сколько -- не то сто тысяч, не то триста, чудовищная сумма по моим представлениям), и отправляют по магазинам покупать три комплекта одежды на свой вкус. Первая, естественно, покупает еще мини со стразиками, вторая -- ноское и немаркое. Они эти три комплекта демонстрируют публике, публика говорит "фу". А дальше их отдают в руки неким стилистам, которые играют в них как в куклы, и от стилистов они выходят вовсе другими. Не просто переодетыми, а с прической, макияжем, всяким таким; но и переодетыми конечно тоже. Первая -- в таких роскошных и двусмысленных нарядах, что в коммерческие директора я бы ее все равно не взяла, но опробоваться на предмет профпригодности предложила не на вон том диване, а на яхте где-нибудь на Мальдивах. Вторая -- прям тебе первая леди неизвестно какой страны, с той только разницей, что первые леди обычно не носят таких каблучищ (и ведь никто с них не падает!), и с сумочкой размером с календарик, в которой поместятся только подарки от ваших любимых, прокомментировала эксперт, да и то маленькие такие: связка ключей, например, или коробочка с колечком... Я, злобная сука, помнится, подумала еще, что действительно -- только ключи и поместятся, только вот кто кому их дарить будет. Дальше зрители голосуют, какое шмотье им больше нравится, и по результату голосования счастливчик забирает себе либо то, что сам выбрал (редко), либо то, что выбрали за него. Потом он может халявные, но не понравившиеся тряпочки распродать и на эти деньги подлечить нервы.

Короче, это ад.

Но мне туда внезапно захотелось, в этот ад, -- послушать, кто и в чем будет меня обвинять, а также посмотреть, в какую вдовствующую герцогиню им удастся меня превратить. Ну, интересно же, чтобы в тебя поиграли, как в куклу, и стать кем-то совсем-совсем другим -- тоже интересно.

А вообще мой имидж пожилой хиппи меня вполне устраивает, только совершенно непонятно, где купить джинсы нужного мне фасона взамен в очередной раз порвавшихся.
новый год

о нарушении режима

Самая популярная тема шуток во время новогодних каникул и сразу после -- это кто как разжиреет и, затем, кто как разжирел. Для меня они не актуальны: я не слежу за весом, в обычные дни тоже ем от пуза и провожу дни в физической праздности, так что едва ли в праздники как-то особенно растолстею.

Но у меня другая засада: я начисто выбиваюсь из времени и, вместо того чтобы отоспаться, превращаюсь в зомби.

Я поздно ложусь. Очень поздно. Раньше двух -- практически никогда, а достаточно часто и в три, и позже. Да, встаю я тоже не рано, но не в десять же, так что обычно не слишком-то высыпаюсь. Но мысль "завтра на работу" все-таки держит меня в рамках и хоть как-то заставляет сворачивать диалоги и закрывать интересные книжки. А вот если завтра на работу не надо -- ...

В новогоднюю ночь я легла в пять. Ничего такого, ни пьянства, ни веселья, -- просто зачиталась. Встала в девять: такой был уговор, "приходи как проснешься". Вечером правда поспала часа полтора, -- но легла навовсе снова в пять, а разбужена была мамой снова в девять, потому что маме показалось, что я опоздаю на работу. И хотя сейчас спать я хочу ужасно, но подозреваю, что опять просижу черт-те сколько, потому что на работу-то не надо, -- а поспать опять не удастся. В прошлые годы удавалось, да и каникулы были длиннее; в результате к началу рабочих дней я уже прочно привыкала ложиться тогда, когда вообще-то пора вставать.

Что с этим делать -- понятия не имею.

А от недосыпа, между прочим, толстеют так же, как от пережора.

о разделении труда

Сижу я нынче на работе. Времени четвертый час, я как-то озвереваю не столько даже от количества работы, сколько от ее затейливости и непредсказуемости, и тут звонит телефон. А у меня паранойя, я телефонных звонков не люблю и пугаюсь прямо сразу, еще даже на номер не посмотрев, а увидев незнакомый номер -- пугаюсь еще больше.

Хватаю значит телефон, гавкаю "слушаю".

Здравствуйте, говорит напористый женский голос, меня зовут Лариса, я менеджер Сбербанка, у вас найдется для меня несколько минут?

Я не нуждаюсь в кредитах и не интересуюсь дополнительными услугами, отвечаю я отчетливо и, как мне кажется, исчерпывающе.

Но я же хочу предоставить вам информацию! -- возмущенно вскрикивает Лариса. -- Это же в ваших интересах, мы работаем для вашей пользы!

Я не нуждаюсь в кредитах и не интересуюсь дополнительными услугами, повторяю я слово в слово. И я на работе, так же как и вы, только наша работа заключается в разном. Нет, у меня не найдется для вас нескольких минут, и более того -- я их и искать не стану.

Я вас услышала, отвечает Лариса совсем уж оскорбленным тоном и дает отбой. Не прощаясь. Ставит, наверное, где-то там жирную галку напротив моей фамилии, и если не дай бог я когда захочу взять денег в банкомате -- мне их выдадут засаленными бумажными десятками.

Но черт подери, а КАКОЙ реакции они хотят в разгар рабочего дня?! Я ведь и правда понимаю -- она на работе, но почему бы ей не работать в какое-нибудь более подходящее для разговоров время? Часов в восемь вечера, например?..

...Когда человек не находится на глазах у сослуживцев и может не сдерживаться в выражениях, додумываю я.

об относительном

Разрешите представиться. Меня зовут мурмель, и я эйджист. В смысле, всю жизнь дискриминирую окружающих по принципу возраста.

Когда мне было семнадцать, я впервые попала в компанию, частью которой страшно хотела быть. Остальные там практически все были взрослые -- совсем взрослые: старшим по тридцать пять, младшим лет на десять меньше, но и они были взрослые, уже работали, деньги зарабатывали, диссертации защищали, ездили в отпуск в интересные места, создавали семьи и рожали детей, сажали деревья, черт подери!.. А я была инфантильная, житейски глупая, навязчивая от застенчивости, мучительно бестактная (и прекрасно знающая об этом -- но это знание из разряда тех, которые ничему не помогают, разве что наглухо молчать, но почему-то не получалось), чужая, не нужная никому и низачем. Возможно, если бы я была сексапильная красотка среди похотливых старых козлов, всё это сложилось бы иначе, -- но увы: к моей тогдашней охренительной фигуре не прилагалось ни молекулы феромонов, которые позволяли бы эту фигуру заметить, а мужчины в компании были недостаточно стары и уж точно недостаточно козлы и предпочитали иметь дело с более понятными вариантами. В общем, мне не были рады, но терпели, и уже это было за счастье.

Потом жизнь переменилась, и у меня завелась более подходящая компания: более-менее ровесники, сейчас считались бы хипстеры, по тогдашним вариантам -- недохиппи. И там как-то так получилось, что я там была -- из самых старших. Из университета меня выперли, и я, проболтавшись без дела и в полном одиночестве с полгода, нашла себе работу, с одиннадцати до пяти (правда, шесть дней в неделю, а иногда до глубокой ночи) и с отличной зарплатой; на тусовку приезжала после работы -- от нетерпения на такси, и как раз к этому моменту сползались проснувшиеся, прогулявшие свой институт, а кто-то даже и школу, брали свою первую чашку кофе и приветливо спрашивали, не угощу ли я их булочкой. Я зачастую и угощала: ребятишки были занятные, приятно было оказаться им полезной и приятной хотя бы на сумму этой булочки, -- но ощущение взрослой тети среди талантливых, милых, забавных, но совсем щенков как-то очень быстро устоялось.

Потом жизнь опять переменилась, и опять, и опять, и вот теперь меня снова окружают люди, старшим из которых по тридцать пять, младшим лет на десять меньше, но все равно они взрослые, куда взрослее меня, по-прежнему инфантильной и нелепой, и булочек они купить могут гораздо больше, чем я могу съесть, и я им низачем не нужна, и они мне пожалуй что не рады, -- но терпят, и это уже за счастье.

Но я хотела-то, собственно, не об этом.

Хотела-то я о том, что несколько дней назад встретила человека из той, второй жизни, одного из тех талантливых и занятных щенков, и он меня узнал и даже обрадовался, и я ему обрадовалась. Подумала еще, что совсем стал взрослый, и даже внезапно -- красивый мужчина, кто бы мог подумать. Но, конечно, щенок, намного младше меня.

И только потом сообразила, что знакомы-то мы были, когда мне было двадцать один, а ему -- девятнадцать...

о календарном

Странный сегодня был день, вот что я вам скажу. Не плохой, нет; но странный.

На работе был какой-то совершенно кромешный завал с воплями "опять до ночи сидеть". Это всегда плохо, главным образом не потому что сидеть, а потому что весь день нервно и сопровождается хлопаньем дверей и слезами. Но мы этот завал каким-то чудом раскидали даже раньше официального конца рабочего дня. (К слову, "сидеть до ночи" случается раз в пару месяцев, а чтобы "ночь" была позже семи часов против шести обычных -- такого я не помню просто-таки давно.)

Директрисе подбросили кошелек, украденный недели три назад. Нашли где-то на шкафу на третьем этаже и принесли вахтерше. Денег в кошельке, разумеется, не было -- да их и было немного, -- зато остались всякие карты и визитки, ну и сам кошелек. Правда, сын ей уже подарил новый на удачно подвернувшийся день рождения, но все равно: что кошелек украли -- это плохо, но украли-то его давно, а вернули сегодня.

У меня сел телефон, при включении надо было ввести пин-код, и я его перепутала. Трижды. (Арестованный упал на нож семнадцать раз.) Телефон заблокировался, а офис, в который можно прийти с паспортом, чтобы его разблокировали, работает до семи, а нам, как было сказано выше, сидеть до ночи, а паспорта у меня с собой не было, а завтра рано утром мне должны позвонить. То есть это плохо. Но каким-то образом дружественный менеджер Марина со своего телефона пробилась к человеческой техподдержке, в бухгалтерии нашлись мои паспортные данные, но даже и их не понадобилось, удовлетворились фамилией-имем-отчеством и всё сделали. Так что учтите -- если будете воровать телефоны, то только у хорошо знакомых людей!..

А еще я прошлой зимой делала одну работу, довольно большую, растянутую во времени и вообще тягомотную, сделала ее в полном соответствии с техзаданием, а концепция вдруг взяла и поменялась. Не понадобилась моя работа, и было очень похоже, что за нее не заплатят совсем. Ну, полгода же прошло!.. И тогда это было плохо, потом забылось, а сегодня вдруг взяли и заплатили.

А совсем уж вечером мне сказали, что пятница-тринадцатое -- это не обязательно плохо. Это странно. Ну таки действительно странный сегодня был день.

о коллективных галлюцинациях

Много-много лет назад, в самую перестройку, поздним вечером седьмого ноября про телевизору зачем-то показали фильм. Он не анонсировался, про него ничего не было известно заранее, его не ждали и не отслеживали; тем не менее его видели многие мои тогдашние знакомые, практически вся тусовка, причем не вместе, а по отдельности, каждый у себя дома или где-то в гостях, это при том, что смотреть телевизор считалось дурным тоном уже тогда. Но надо понимать, что из себя представляла моя тогдашняя тусовка, -- трезвых или иным способом вменяемых поздним праздничным вечером в ней не водилось. Хвост этого фильма видела даже я, случайно застала -- отец включил, собираясь смотреть какой-то условно говоря футбол; я была трезвая, как дура, но... В общем, фильм этот был таков, что в следующие встречи мы спрашивали друг у друга -- ты видел? -- и отвечали, что да, видели, но с отчетливым таким чувством, что не могли мы видеть одно и то же, примерещилось, не бывает такого. Что тоже, конечно, тогдашнюю мою тусовку характеризует. А ведь мы тогда еще даже не прочли "62. Модель для сборки", ее может даже и не перевели еще.

Фильм был странный: не то балет, не то пантомима. Без единого слова, в общем, но чтобы там особо танцевали, так тоже нет. Состоял он из известнейших кусков классической музыки, под которые на экране происходило... нечто. Например, Альбинони: не то заброшенный, не то просто пустой ночной собор, в котором параллельными курсами летают немертвые (нравится мне это слово) Ромео и Джульетта. Траурный марш -- бесконечная клавиатура рояля, мимо которой тянется бесконечная лента каких-то людей, берут один аккорд -- и отходят, падают замертво, отталкиваемы соседями, а какая разница, все там будем. А последний кусок, тот, который я собственно тогда и увидела, -- "Болеро": малюсенькая, как в сельском доме культуры, сцена, пыльные бархатные кулисы, какой-то грубо намалеванный пейзажный задник, и через всю сцену низкая белая лестница вроде пьедестала почета, тоже бесконечная, по которой поднимаются, и поднимаются, и поднимаются, и передают друг другу эстафету всякие тоже странные люди. Потом -- вскоре, но потом, -- я прочла "Представление" Бродского, и думаю, что это оно и имелось в виду. Потом промелькнули титры, вроде бы Канада, вроде бы называлось не то "Оркестр", не то "Концерт", латиницей, но на каком языке -- не очень понятно. Ну и все.

Самое интересное, что несколько лет назад я кому-то в комментах про него рассказывала, и мне его тут же назвали, и я тут же его посмотрела на ютубе -- а иначе откуда бы я знала про Альбинони и прочее, -- тоже конечно трезвая как дура, и тут же опять забыла и не могу теперь найти. Такой уж фильм.

Скажите еще раз, а?

о стихиях

Нынче перед концом рабочего дня внезапно случился очень интересный конец света -- за десять минут стемнело как ночью, чес-слово, по-настоящему, и вылилось полметра воды, и температура упала градусов на пятнадцать. Ну ладно, пусть даже на десять, но зато вода была очень, очень холодная. И вот под всем этим мы и вывалились на улицу. Ну ладно, до автобусной остановки меня подвезли, автобусы ходят часто, а пока я ехала -- всё уже и кончилось; но все равно я была очень мокрый и замерзший зайчик, а теперь я зайчик очень простуженный.

А вот это всего лишь три дня назад был у нас вид с балкона:



(За фото спасибо Свете, я обленилась и сама вообще ничего не снимаю.)

о плановом хозяйстве

Если кто не знает, я работаю в типографии. Маленькой, но все-таки не "оперативной": средней. У нас есть большие печатные и прочие машины, довольно много рабочих, выполняющих разные операции, все это занимает больше времени, чем "пойдите погуляйте часик", но меньше, чем "планируется к выпуску во втором квартале 2015-го года". В среднем -- двое-трое суток. Но именно поэтому планировать работу довольно трудно: сегодня пришел заказ, завтра типография его выполнила и сдала, а придет ли завтра другой заказ -- неизведстно; или, может, вдруг их свалится сразу десять?.. Это у меня рабочий день -- как у всех нормальных офисных мышей. (Хотела написать "нормальных людей", но призадумалась, потому что рабочий день нормального человека происходит в удобное для него время и в удобном для него месте, желательно под пальмой на берегу океана. Я -- не он.) Печатники же, которых больше, чем печатных машин, работают посменно, в том числе и в выходные, и по ночам, если есть работа, -- но работа иногда, и даже чаще всего, образуется внезапно. Только что не было, и вдруг есть.

Поэтому я неоднократно слышала, как менеджер звонит среди дня печатнику и говорит ему позитивным пионерским голосом: Вася, ложись спать! И Вася сразу понимает, что у него сегодня будет ночная смена. Оплата у Васи сдельная, поэтому он, как правило, радуется.

Я всегда, когда это слышу, завидую нашим Васям, потому что хрен мне кто скажет: мурмель, ложись спать!.. Между тем, я уезжаю в Калугу на соревнования, выезд ни свет ни заря, и мне надо будет проснуться часов через пять. Что в общем-то нормально, но я больше привыкла в такое время ложиться, чем вставать. А ведь хотелось бы неплохо соображать во время завтрашней и послезавтрашней "дневной смен".

Так что пожелайте мне спокойной ночи и удачи.

о движущих пружинах

Когда я была ужасно взрослой женщиной двадцати лет и до некоторой степени неформалкой -- до очень небольшой степени, подчеркиваю это специально для сомневающихся, -- так получилось, что "на тусовке" в одно лето взрослых женщин было ровно две: я и девушка Люба. Были какие-то пионерки, они держались какой-то своей кучкой, были чьи-то приходящие девушки, которые не рассматривались как полноправные члены тусовки, и мы с Любой. И некоторое количество прекрасных, ужасно взрослых мужчин тех же самых двадцати лет. Вообще всё это было похоже на светский салон: сидим мы значит с девушкой Любой в открытом кафе за столиком, у нас был любимый столик с видом на тротуар, я после работы, она как проснется, солнышко клонится к неспешному летнему закату, и все приходящие подходят засвидетельствовать нам свое почтение. А мы, значит, кого привечаем, а с кем и небрежны, кому-то же и вовсе отказываем по внимании.

Но была одна тонкость, которая меня как-то напрягала. Все эти джентльмены с нами здоровались, радостно и тепло, но -- по-разному. Любу они расцеловывали, а со мной -- только вербально. Не то чтобы мне хотелось целоваться со всеми подряд, но черт подери, равноправия же хочется, и какого черта?.. О чем я однажды и заявила вслух, и вызвала этим какую-то очень странную реакцию. Всем стало неловко, и Любе, и троим джентльменам, сгрудившимся над нашими чашками кофе, а уж я-то и вовсе была готова сквозь землю провалиться.

И только годы и годы спустя, едучи в автобусе -- я даже помню, где это было, на мосту возле Заставы, -- я внезапно прозрела. У всех, понимаете, ВСЕХ них было моральное право и, пуще того, моральная обязанность целовать девушку Любу. Девушка Люба была любвеобильна и рано или поздно, так или иначе перетрахала всю тусовку -- всех тех примерно пятерых, которые представляли хоть какой-то интерес. А я этого не знала, не понимала и не могла понять, это слишком далеко вываливалось за пределы моих представлений о том, что вообще на свете бывает.

Тут должна быть какая-то мораль, например о том, что не всегда легко понять скрытые течения в коллективе, а может, и какая-то другая. Может быть, меня еще лет через пятнадцать осенит -- какая.

о соблюдении графика

В свое время, завалив сессию и аккуратненько уйдя на третьем курсе филфака в академ, я устроилась корректором в газету. Это было офигительное везение, безусловно. Времена были -- таперича не то что давеча, выпускники вузов получали распределение, университетский филологический факультет выпускал в первую очередь учителей, во вторую очередь тоже учителей, а в третью -- преподавателей для вузов, которых нужно один человек раз в пять лет. То есть очень хорошее, прекрасное просто распределение было школа в райцентре, реалистическое -- школа в деревне километрах в двух от шоссе, по которому раз в день ходит автобус. Конечно, можно было постараться и получить какую-нибудь справку и открепиться от этого распределения, но тогда трудоустраивайся самостоятельно, скорее всего в ту же школу, только городскую; а уж самые-самые прекрасные студентки, лучшие из лучших, краса и гордость, бывали оставляемы при деканате -- мизерная зарплата, собачья должность и сияющая перспектива лет через двадцать начать преподавать в самом универе. А мне вот повезло, я соскочила с колеса и по некоему не очень понятному блату отхватила такую замечательную работу.

Вообще-то я никак не могу сказать, что работу свою любила. Во-первых, она была чудовищно неинтересна. Уточним: это было в 1987-м году. Уже Perestroyka, но еще вовсю Советский Союз. Газета была органом обкома КПСС (кроме этого в городе существовал орган обкома ВЛКСМ и еженедельная газета из телепрограммы, кроссворда и десятка объявлений о продаже пианино). В мои обязанности входило читать эту газету, когда по две, а когда и по четыре полосы формата А2 мелким шрифтом почти без картинок: сначала вслух, сверяя с оригиналом, потом очень-очень внимательно, и наконец всю подряд чисто на всякий случай. То есть три раза. Посевная, уборочная. Решения пленума в жизнь (получены из Москвы по телетайпу, потом еще до ночи идут поправки). Критическая статья об отдельных недоработках. Изредка нечто офигеть какое полемическое про борьбу хорошего с лучшим. Новости местного спорта. Короче, по доброй воле там по-моему и один раз читать было нечего. Во-вторых, это таки довольно утомительно, суммарный объем получался приличный. В-третьих, ответственность, напряжение -- времена, описываемые фильмом "Зеркало", давно прошли, но лажать-то все равно стыдно. В-четвертых, о лучших из тех, с кем я работала, я тогда могла сказать, что они удручающе скучны; худшие же были вообще чудовищны. Я буквально накануне встроилась в неформальную тусовку, и потертая официозная советская богЭма почему-то совершенно меня не интересовала. Да, там были мущины, много мущин, и между журналистами и корректоршами все время что-то такое происходило, -- но я не удостоилась ни разу: то ли была так вопиюще непривлекательна, то ли чересчур отчетливо давала понять, насколько меня саму это все не привлекает. А работала-то я в основном с женщинами, и мы друг друга как-то удивительно взаимно не выносили -- я их, а они меня.

Да, но зато там отлично платили, процентов на 20-30 больше, чем моей подруге, окончившей политех с красным дипломом и распределившейся инженером на завод; а что было всего прекрасней, так это рабочий график.

На работу полагалось являться по очереди либо к 11 (это если тебе выпадает первая полоса, с официозом, она бывала готова раньше), либо к 12 (тогда ты остаешься ждать последних городских новостей). Номер по графику сдавался в 22.00. Да, рабочий день -- десять или одиннадцать часов. По графику. Но иногда мы уходили и в восемь, изредка даже раньше; хотя и засидки до утра тоже конечно случались. А главное, главное -- через день! Корректоров было две смены. День работаешь -- день не работаешь. Спишь сколько хочешь, гуляешь, читаешь, сидишь с пиплом в кафе. Воскресенье -- в любом случае выходной. Восторг. И на фоне всего этого восторга случались совсем уж праздничные праздники под названием пропуск. Дело в том, что газета считалась ежедневной, в смысле выходящей шесть раз в неделю, то есть 315 номеров за год или около того, -- но на самом деле в год должно было быть ровно 300 выпусков. Значит, раз в месяц, обычно в среду, газета просто не выходила, и все. Обеим сменам эта радость выпадала по очереди, раз в два месяца значит. Вы только представьте себе: понедельник отработала -- потом ТРИ ДНЯ выходных! -- потом пятница, и потом снова аж до вторника свободна. Эх. А уж когда почтальоны забастовали разносить газету по воскресеньям и суббота у нас тоже сделалась выходная... Золотые были денечки, да. Хотя, конечно, морально тяжело, как при немцах в Одессе.

Я вспоминаю об этих "пропусках" каждый раз, когда -- раз, очень редко два раза в месяц -- мне ну совершенно никак не удается придумать тему для очередного вечернего поста.

По-моему, пора устраивать забастовку почтальонов, вот что я вам скажу.