Каждый раз, когда у меня случается хоть что-то более-менее личное, я думаю -- как жаль, что подзамочные записи это такая глупая и бесполезная для меня штука.

В самом деле, что толку писать под замок, якобы для самых близких? К подзамочным записям имеют доступ так называемые френды, но это всего-навсего люди, которых я читаю. Некоторых -- просто как хорошую литературу; нафига человеку какая-то особенная мою откровенность только из-за того, что он хорошо формулирует? Других -- потому что хочу знать, как они живут, они мне не чужие, и вот тут-то и кроется самая засада.

Представим себе, что со мной случилось что-то такое... ну да, личное. Не просто повод для трепотни, а нечто имеющее значение именно для меня. Что, например?.. Навскидку: я тяжело больна чем-то нехорошим и даже, может быть, заразным; мне срочно нужна куча денег; я вусмерть влюбилась без взаимности. Больше даже и не знаю, что бы я могла считать своим личным делом. А теперь представим себе, что любое из этих сообщений читают два человека: девочка 1990-го года рождения, окончившая школу в совершенно неизвестном мне сибирском городе, и мой старый приятель. И вот получается, что в каждой из этих ситуаций, и еще в других всяких, которые мне сейчас в голову не пришли, девочке будет интересно и даже, может быть, поучительно, -- а приятелю совестно и неловко, незачем приятелю знать такие стыдные вещи. А если все-таки есть зачем, так я не буду пост писать, я к нему лично обращусь, знаешь, скажу, такая фигня вот получилась.

Это все субъективно, конечно, я знаю -- вижу на примере френд-ленты каждый день, -- что у других мозги по-другому устроены. Так то другие, а то -- я.

Вот и получается, что замок надо вешать как-нибудь наоборот, чтобы девочка читать могла, а приятель -- нет. Потому что будем честны же, есть вещи, которые страшно хочется выболтать, как тому древнегреческому парикмахеру, и чужим интересно будет, я могу постараться и написать интересно даже про расстройство желудка, -- но нельзя, нельзя, своих жалко.

Старый-старый анекдот. Как поймать в клетку льва? Ответ математика: поймать льва значит отделить его от себя решеткой. Ставим посреди пустыни клетку, залезаем в нее сами, вешаем замок. Задача решена.

Так и живу.

Много-много лет назад, на заре перестройки, одна мамина знакомая рассказывала мне о своем приятеле -- социологе, репрессированном уже существенно после Сталина за совершенно крамольную идею: что средневековый крепостной крестьянин был субъективно счастливее современного человека.

Идея была действительно чертовски неожиданная, я аж чаем поперхнулась, -- а потом, прокашлявшись и утерев слезы, сказала, что ну да, конечно, а чего ж.

Дама решила, что я чего-то не поняла. Он не имел в виду никакой антисоветчины, объяснила мне дама, и говорил не о современных ему беспаспортных колхозниках, а вообще обо всех нас... -- Да-да, разумеется, ответила я, наглая дилетантка, второй курс филфака с тройками, это понятно, это даже и очевидно, если только задуматься хоть на минуту. Потому что средневековье это ведь что? -- это жизнь четко структурированная, жестко детерминированная, никаких этих развращающих установок на "сам кузнец своего счастья" (позднее на моей памяти трансформировавшееся в "сам себе злобный буратино"), никакой брехни про "все люди рождаются равными", короче -- всяк сверчок знает свой шесток, и пока он на этом шестке сидит по стойке смирно (а он как правило сидит, потому что никто не сказал ему, что надо рыпаться), с ним и остается все более-менее в порядке. Вместе с тем всегда можно молиться, хорошо себя вести и надеяться на чудо, а уж если тут не получилось, то рая никто не отменял. Ну и ада для обидчиков, что тоже немаловажно.

Чертовски мало степеней свободы было у средневекового крестьянина, а значит и чертовски мало поводов чувствовать себя несчастным. Вот поднимите руки, кто-нибудь из вас ощущает себя несчастным из-за того, что ускорение свободного падения на Земле именно такое, а не какое-нибудь другое?.. Ну и вот.

А у нас что? Условия игры меняются что ни день, и главное вроде бы не побеждать, а участвовать, но при этом если ты не виннер, то, значит, лузер. И никто тебе не поможет, никто за тебя не порадеет, даже в газету писать бесполезно. Ужас, кромешный ужас.

В общем, с тех самых пор я как-то очень четко осознала, что единственная вещь, которая имеет значение в каждой отдельно взятой жизни, это субъективное счастье. Которое очень опосредованно зависит от всяких объективных параметров, и говорить про кого-то с завистливым вздохом "счастливый!" бессмысленно, потому что означает это всего лишь -- ты предполагаешь, что при данном наборе вводных испытывал бы счастье; да и то неизвестно, испытал бы на самом деле или нет.

Но поскольку я так и осталась наглым дилетантом, то не знаю, занимается ли нынешняя социология субъективным счастьем, как его измеряет и какие выводы делает. Кто-нибудь может мне внятно, в двух словах объяснить?

У царя Мидаса были ослиные уши. Он носил высокую золотую тиару, и никто-никто не знал, какие у него там уши, кроме одного человека: его парикмахера.

А парикмахер знал.

Вообще говоря, совершенно ведь неважно, какие были уши у царя Мидаса. Он был, наверное, не очень умный царь, но, наверное, и не из самых худших. Обычный такой царь. Вряд ли его выбирали из многих кандидатов, а если и выбирали, то ушами он обзавелся уже потом. Никак не влияла форма его ушей на жизнь подданных, да и парикмахеру особых хлопот не доставляла. Подумаешь, вокруг ушей обстричь. Так что, казалось бы, ну почему так взволновался бедняга, узнав страшную тайну об ушах царя Мидаса?.. А вот поди ж ты.

Мы с вами его очень понимаем, очень. Совершенно невозможно хранить страшную тайну, чью угодно, независимо от того, касается она тебя или нет. Даже в общем-то и наоборот: чем меньше она тебя касается, тем труднее удержать ее в себе. Ужас какой-то. Вроде гриппа: ты уже заразился, вирус в тебе сидит -- и ты чихаешь, чихаешь, сопли летят веером, и сделать ничего нельзя, потому что вирусы хотят размножаться воздушно-капельным путем, и хрен ты им помешаешь.

Обычно мы просто сплетничаем, но парикмахер царя Мидаса сплетничать все-таки не решился. Видимо, характер у царя был не очень, на почве комплексов. Но надо же было что-то делать, иначе его просто порвало бы изнутри, -- и он выкопал на речном берегу ямку и нашептал свою страшную тайну тростнику.

А тут ведь есть еще одна маленькая тонкость: должен быть баланс между способностью тайны хоть как-то повлиять на вашу собственную жизнь и значимостью этой тайны для вас. Потому что если вам сказали, что "Маша имеет внебрачную связь с Вовой", то одно дело, если Маша ваша жена, а Вова сосед (вряд ли вы кому-нибудь об этом расскажете), другое дело, если это Маша Распутина и Владимир Вольфович Жириновский. Все имена вымышленные, понятно. Но представьте еще и третий вариант: речь идет о Марии Семеновне Сидоровой и Владимире Александровиче Попове, проживающих в городе Мухосранске на улице Парижской Коммуны, дом 7. И вам об этом рассказали. Как бы вы отреагировали? Лично я бы очень сильно удивилась -- зачем мне это знать о совершенно мне не нужных жителях города Мухосранска. И сильно задумалась бы. Может быть, подумала бы я, рассказчик что-то знает обо мне такого, что как-то связывает меня с этими не вполне достойными гражданами? Или он хочет намекнуть мне на что-то в моем поведении? В конце концов, может быть, это для него товарищи Сидорова и Попов очень-очень важные и значимые люди и он никак не может промолчать -- а мне в данном случае отводится роль тростника?..

Сильно бы я, короче, задумалась.

Вот и тростник задумался, потому что, действительно, какое дело тростнику до человеческого царя Мидаса. Он все повторял и повторял про себя: "У царя Мидаса ослиные уши -- ну и что?.." Тысячелетиями повторял, всю античность, и Средние века, и Возрождение, и до самой эпохи Просвещения только о том и думал.

Да так и не понял ни фига.

Есть люди, чья жизнь похожа на роман.

Я не имею в виду, что каждый день приключения: в конце концов, далеко не все романы -- приключенческие. Нет, роман в том смысле, что сюжет их жизни развивается выстроенно, размеренно, одно вытекает из другого и влечет за собой третье, детство, юность, мои университеты, трудовой путь, первая любовь, брак, истинная любовь, дети... И так далее, и так далее, до самого конца. И завершается история так, как и должны завершаться настоящие романы, -- все узлы развязаны, все загадки объяснены, никакой нужды в сиквелах.

А есть люди -- сборники коротких рассказов. Сегодня одно, завтра другое, через неделю вовсе третье. Завязка, кульминация, развязка, следующий абзац -- с новой страницы. Новое путешествие, новая работа, новая женщина, зачем задерживаться, когда в мире еще столько непознанного. И сколько бы страниц ни было в таком сборнике -- кончается он все равно как-то неожиданно, кажется, что еще можно сто штук таких же рассказов дописать.

Когда встречаешься с первыми раз в месяц -- им совсем не о чем рассказать, в их жизни не случилось ничего нового, все по-прежнему, ты же знаешь. Так скучно они живут, так тихо. А обернешься назад -- все потихонечку изменилось, так много нового, что диву даешься. А у вторых каждую неделю целый вулкан новостей -- а через десять лет спросишь, и "да что ему сделается, все тот же, опять ввязался в какую-то авантюру".

Лично мне кажется, что первые живут как-то правильнее, чем вторые. Но это, конечно, чистейшая вкусовщина.

А моя жизнь -- ну вы сами понимаете, мурлыканье мурмеля. Вчера забавная историйка, сегодня философская мыслишка. Даже и не книга, а так...

Вообще-то у меня тяжелый алкогольный анамнез.

Дома сроду не пили -- не принципиально не пили, как сектанты или бросившие алкоголики, а просто вот не получалось как-то: придут гости, поставят на стол бутылку коньяка, бутылку вина, вино вшестером выпьют, коньяка три четверти уберут до следующего раза...

В школе, пожалуй, пили. Да только вот меня не звали, я и сама особенно не рвалась. У меня в школе были две подружки, одна вообще девочка-одуванчик (мы с ней иногда, правда, шепотом обсуждали про неприличное), вторая помногограннее, но втроем мы только романсы пели на три голоса под пианино. А пили исключительно чай и кофе, ну компот иногда, если мама сварит.

На первой работе, в вычислительном центре, пили по-черному -- бессмысленно и беспощадно, спирт для протирки всего и вся, выдаваемый щедрой рукой согласно ведомости. Но это было дело интимное: за дверью в коридорчике -- шаги топ-топ-топ, дверца сейфа звфк-грюк, бутыль со спиртом буль-буль, и все в обратном порядке. А выглядывать и смотреть, кто там, считалось некрасиво.

Таким образом, знакомство мое с процессом потребления алкоголя как раз в Театре Песни и произошло. Там народу было человек 15-17, девушки разного возраста, и чуть старше меня, и вдвое старше, а дяденьки все взрослые, и даже самый молодой, холостой и румяный был преподаватель и кандидат наук. Там иногда пили, по праздникам и дням рождения. И там я как раз и привыкла к тому, что такое нормальная доза для мужчины.

Пол-литра водки не приводят ни к каким изменениям в поведении мужчины.

0,75 делают несколько благожелательнее.

Литр уже создает определенные трудности для общения -- то есть мне просто делается скучно и пора домой. Я-то при этом, разумеется, так и остаюсь трезвая.

Когда я еще через пару лет попала в "тусовку неформалов", то для меня большим и неприятным открытием стало, что кружка пива -- это для большинства, оказывается, вполне себе "выпил", а бутылка "Улыбки" на троих всех троих валит с копыт, причем не просто, а с возможными неприятностями, от метания коржей до разборок с милицией или просто с прохожими.

Видит бог, я никогда никого не обвиняю в алкоголизме или даже в однократном приеме. Я никогда не объясняю ничьи свойства характера или даже однократные поступки количеством выпитого, как-то не умею, забываю, не укладывается у меня в голове эта причинно-следственная связь. Мне все равно, пьет человек спиртное или нет.

При условии, что он при этом остается трезвым.

Когда я была трепетной девой...

Ну то есть нет. Когда я была трепетной девой, лет до 19, я вообще жила сугубо внутренней жизнью, в разгульных компаниях своего возраста не только замечена не была, но и действительно не участвовала, ну и вообще -- скучной я была трепетной девой. А вот потом попала в "тусовку неформалов", и тут пошла у меня жизнь, достойная воспоминаний.

Так вот, когда я была трепетной девой, то любила потрепаться на тему о том, что дескать меня нельзя носить на руках, ибо трепетность моя вся в душе, а телесная сущность не соответствует. В смысле, тяжело меня носить на руках, большая я. Меня действительно эта мысль сильно напрягала, что я такая большая (хотя, собственно, и не такая уж прямо, ну 175 росту и было тогда 65 весу, но все равно -- несколько больше среднего), вот я и трепалась, всем же параноикам понятно, что надо сказать о себе гадость прежде, чем другие ее успеют подумать.

В результате меня перетаскала на руках вся тусовка. Как никто не уронил -- до сих пор удивляюсь, потому что в трезвом виде такие подвиги обычно все-таки не делаются.

Сейчас я уже меньше парюсь из-за своих масштабов и даже не так давно начала ходить на платформе -- на шпильке-то нет, не умею, не научилась в свое время, -- но все равно: приятно мне и комфортно с людьми, мужчинами в первую очередь, которые по масштабу больше меня.

"Высокий" или "низкорослый" -- это ведь вопрос не роста как такового в сантиметрах, а пропорций прежде всего. В росте высокого мужчины размер его головы укладывается восемь раз, в ширине лица -- сколько-то там носов и еще половина уха, я этих формул не знаю, да и не важно. Главное, что все приводится к какой-то единице измерения. (Э-э, гхм, нет, вряд ли этой.) А вот сама единица измерения бывает разной величины, и если у человека голова в два раза больше моей, то пусть укладывается в росте хоть четыре раза, все равно это будет большой такой человек, хоть и с меня ростом -- а все равно крупнее, и я рядом с ним могу чувствовать себя маленькой.

Фокус-то в этом. Чувствовать себя маленькой. Потому что невыносимо же все время быть большой.

Много-много лет назад как-то занесло меня в кино, на французскую комедию под названием "Последний поцелуй". Хорошее было кино, милое, в меру слезодавильное, в меру смешное, в меру "про жизнь".

Сюжет там такой: истеричная буржуазная дамочка бальзаковского возраста гоняется по всей стране на такси за своим неверным возлюбленным, а таксистка у нее -- народная тетка тоже бальзаковского возраста и тоже не сказать чтобы шибко уравновешенная, потому что у таксистки тоже неверный возлюбленный. Я почти уже не помню, но просто по законам жанра -- возлюбленный у них должен был оказаться один и тот же, но это совершенно не важно, потому что я не про то что "мужики козлы", и фильм тоже не про это.

Фильм про то, что время уходит, и возлюбленный хорош не сам по себе, сам-то он говно, это они обе понимают, -- но он может оказаться последним, другого может уже просто не быть, время потому что. Бальзаковский возраст. Каждый поцелуй может быть последним, а дальше уже ничего не будет, потому что по большому счету больше ничего и значения-то не имеет, история жизни женщины -- это история ее поцелуев.

Таксистка там в каком-то придорожном баре все это выкладывает какому-то мускулистому красавцу-дальнобойщику младше себя лет на 10-15, ему эти откровения сто лет не снились, но она пьяная, ей невыносимо, время уходит, возлюбленный изменяет, и хоть с кем поделиться этой невыносимостью -- что, может быть, ее последний поцелуй уже позади. И дальнобойщик тогда говорит -- нет, не позади, прижимает ее к стенке и целует так, что у нее ноги подгибаются, а потом говорит -- нет, и этот был не последний. И уходит, потому что это и не про него тоже.

Мне было тогда года 23, ну 25 может быть. И у меня был, между прочим, муж-авантюрист. У меня не было причин думать, что мой последний поцелуй уже позади, но это был хороший фильм, он, что называется, заставлял задуматься. А сейчас, пожалуй, уже пора.

И вот я сижу и думаю две мысли.

Первая. Последний поцелуй -- это неизбежно. Он будет. То есть его не будет, следующего, рано или поздно наступит такой момент, когда больше уже не будет никаких поцелуев. Пора привыкать к этой мысли. Пора думать об этом спокойно, с благожелательной умешкой, не смотреть глазами побитой собаки на мускулистых дальнобойщиков и искать себе другие интересы в жизни, вроде вязания или там вязания словес.

И вторая. Я не хочу знать, если вдруг этот момент уже наступил.

Когда надо мной скапливаются три-четыре клиента, один из которых пришел на два часа раньше назначенного, другой на три дня позже, а третий вообще случайно пробегал мимо, и никто не удосужился позвонить, а если позвонил, то говорил с менеджером, а мне не передали, и всем надо срочно прямощас, и я извиняюсь перед всеми и мечусь в попытках их хоть как-то всех одновременно удовлетворить, -- я чувствую себя какой-то, прости Господи, Сонечкой Мармеладовой.

И дело не во внешнем сходстве профессии, хотя и оно есть, чего уж там.

Но ведь, понимаете, Сонечка -- она податливая и покладистая. У нее есть какие-то изначальные представления о жизни, которые в нее заложили родители там, школа, церковь, не знаю что еще, -- она о них не думает, никакой особенной этой внутренней работы в ней сроду не было, просто она ведь знает, что такое хорошо и что такое плохо, и вот в соответствии с этим знанием -- идет по пути наименьшего сопротивления. Проще говоря, гнется под всякой чужой волей легко и естественно, как ковыль на ветру, -- вы видели ковыль на ветру? Волшебное зрелище! -- гнется и распрямляется, и снова гнется, и все это без ущерба для себя, никак внутри не меняясь, все с тем же кротким, овечьим недоумением на хорошеньком бледном личике. Сонечка уступает всякому, потому что отказать труднее, чем уступить. Кстати, ведь и работала она наверняка добросовестнее своих товарок, никогда не крутила динаму, и спектр предоставляемых услуг у нее был, небось, неоправданно широк -- потому что она была чиста: все в равной степени считала мерзостью и на любую мерзость заранее согласилась... А впрочем, высот в своей профессии она не достигла, потому что не было у нее этой вот сучьей сущности, которая при прочих равных есть главный залог успеха. И даже при прочих неравных иногда.

Сонечка добродетельна в рамках христианской парадигмы, и красота жертвенности, присущая ей, очевидна каждому.

Но времена изменились.

Я ненавижу эту фразу, про времена, я в нее ни на грош не верю, я считаю чушью собачьей, что если кто-то сейчас -- ничтожество, то в другое время или, скажем, в другой стране он не был бы ничтожеством. Но все-таки есть и детали. Добродетель смирения больше не есть добродетель, и разве что знаток BDSM оценит красоту жертвенности. Все знают, что постыдно прогибаться ковылем на ветру под изменчивый мир, надо уметь быть настойчивым, стойким, уметь настоять на своем и вообще неизменно сохранять эрекцию перед лицом жизненных обстоятельств (чего-то меня несет. Бедная Соня!), что надо уметь отказывать и посылать, а соглашаться и уступать нельзя ни в коем случае, что тот, кто соглашается и уступает, -- плохой и вообще грешник и заслуживает всяческого презрения и от тех, кому он уступает (что не новость), и от себя самого. И вот это-то презрение, как кальций, оседает в суставах и мешает гнуться естественно и прекрасно, как гнется ковыль. Но по существу ничего все эти "надо" и "нельзя" не меняют, и вот -- все равно следуешь ветру, но телепаешься на ветру нелепо и уродливо, как ржавые железные ворота.

И с каждым порывом ветра теряешь частичку ржавчины, которая ведь и есть бывшее железо, и портишься, портишься, портишься... И завидуешь не каменному непоколебимому столбу, который недосягаем и вообще ни в коем случае не ты, а гибкому ковылю.

Я была знакома с несколькими глухонемыми людьми. То есть они оглохли в довольно сознательном возрасте и разговаривать умели, поэтому были просто глухими.
Они умели читать по губам и понимали обычных людей. Но только в том случае, если говорить, обращаясь специально к ним, медленно, четко, лицом к лицу, при хорошем освещении и на маленьком расстоянии. А чтобы привлечь их внимание, надо было подойти и прикоснуться.
Говорили они тоже плохо, нечетко, слишком громко, без интонаций. И производили очень много лишних звуков. Это естественно, обратной связи-то нет. Шумно от них было.
Это я к чему?..
Ах да. Про интуицию. Нету ее у меня.

В ноябре у нас тут по соседству открылся секс-шоп.
И уже закрылся.
И я там ничего не купила.
Ни член размером с руку молотобойца, чтобы подарить одному своему врагу.
Ни пахучее масло -- миленькому спинку растирать, чтобы крылышки лучше резались.
И вот магазин уже закрылся. А с другой стороны взглянуть -- врага-то я за это время простила, да и миленький... крылышки отрастил и улетел.
Так что все правильно.

Много-много-много лет тому назад в городе Лейпциге я не съела торт.
Он назывался Венский. Он был коричневый внутри, с белым, кислым на вид кремом, с большими вишнями, а сверху залитый толстой твердой шоколадной коркой. Из горького, наверняка, шоколада.
Мне хотелось его безумно. Почему я его не съела?.. Не помню. Кажется, хотела худеть. И ведь я его не один раз не съела! Он в каждом тамошнем кафе был. И каждый раз я его не ела.
Прошло много-много-много лет, и он мне до сих пор иногда снится. С вишнями и шоколадом.
А съела бы я его -- зачем бы он мне снился? Я и вообще-то сладкого не люблю.

Меня осенила циничная гендерная, то бишь половая, мысль.
В некоторых дискотеках пишут: для девушек вход бесплатный. То есть всех посетителей делят на две неравноправные независимые друг от друга группы строго по формальному внешнему признаку. Гендерному, то бишь половому.
Казалось бы, в любом другом месте массового планового скопления -- все граждане равны перед лицом кассового аппарата. Ан нет.
Если приглядеться, становится ясно, что стихийно формируются целых три группы, различающихся принципом оплаты.
1. Люди как таковые, которые платят строго по прейскуранту.
2. Девушки, которые опять-таки не платят.
3. Мужчины, которые платят вдвое больше написанного, потому что платят за девушек.
Вторая и третья группы, как правило, имеют конкретную половую принадлежность. Можно предположить, что первая группа половой принадлежности не имеет вообще. Никакой.
Я это к чему?
Я это к тому, что человек -- это звучит гордо.
А "девушка, не способная найти богатенького ухажера каждый раз, как ей захочется куда-нибудь сходить" -- это звучит косноязычно.

Я ненормальная, точно.
Я стремаюсь всего. Я все принимаю на свой счет. Прошу прощения у всех за плохую погоду. У меня мания величия. При этом за вещи менее существенные, вроде уроненного на ногу кирпича, прощения не прошу -- у меня комплекс неполноценности, я слишком незначительна, чтобы ронять на ноги кирпичи. Я только за погоду согласна отвечать. Потому что поправить ее все равно не могу. Ругайте меня, ругайте за плохую погоду.
Отвратительно.
Если бы я увидела плакат "Ты записался добровольцем?", я бы остановилась и начала объяснять плакату, почему именно не записалась добровольцем. Потому что мое присутствие способно развалить любую армию, сказала бы я плакату. Долго бы объясняла, в подробностях, стоя перед плакатом и заливаясь слезами, -- пока не забрали бы.
Я давно убедилась, что самые застенчивые люди -- самые шумные и противные. Они сначала вламываются к вам в дом в два часа ночи, а потом до пяти утра рассказывают вам, как им неловко и как они вам отвратительны. А потом демонстративно укладываются спать клубочком на половичке, хотя вы уже уступили им свою постель.
К сожалению, понимание этого не делает меня менее шумной и противной.
Вот и сейчас я это пишу, потому что я шумная и противная.

Такой вот текст будет на обложке каталога.

Нашим клиентам.
Как часто, когда Вы пытаетесь дозвониться поставщикам и разместить заказ, Вас несколько раз переключали с одного менеджера на другого?
Как часто Вам приходилось повторять один и тот же текст, каждый раз объясняя, что Вам все-таки нужно?
Наверняка, каждый раз Вы задумывались о том, что если бы сами выступали в роли поставщика, находясь "по ту сторону от заказа", то построили бы работу совсем по-другому...
Вы -- ЗАКАЗЧИКИ. Это самое ГЛАВНОЕ и самое ЦЕННОЕ. Вы имеете право сколь угодно долго размещать и оплачивать заказ, Вы имеете право бесконечное количество раз изменять номенклатуру, переносить сроки и способы получения товара, менять реквизиты, словом, делать ВСЕ, ЧТО ВАМ ЗАХОЧКТСЯ.
Вы ВСЕГДА рассуждаете ПРАВИЛЬНО.
Именно на таких принципах мы строим работу с клиентами. Вам НИКОГДА не скажут про обеденный перерыв или распорядок рабочего дня. Вас встретят, если необходимо, в любую погоду и в любое время. В нашем офисе Вам ВСЕГДА предложат чашечку превосходного чая или кофе, сладости, выпечку.
ВСЕ ваши пожелания -- закон для компании и руководство к действию. Мы очень ценим Вас и по праву гордимся Вами.
Огромное Вам спасибо и низкий поклон за доверие и внимание.
Коллектив ...

Распечатать. Повесить на стенку. Учить наизусть. При этом плакать.

В два часа ночи
Настолько нет никого,
Что никого и не нужно.

Довольно долго, возвращаясь со всяких поздних посиделок, я сочиняла по дороге хокку и сразу по приходе отправляла их одному человеку письмом. Смысл их сводился, в сущности, к одному: как жаль, что нет тебя со мной. Это такой чудесный романс из современных: как жаль, что счастье не для всех, я -- словно стон, ты -- словно смех, как жаль... А потом я перестала наконец писать эти письма.
Сегодня было особенно пусто, никого, кроме снегоуборочных машин, и еще как-то по-другому пусто, -- меня никто не ждал, как обычно, но меня все не ждали одинаково, и не было никого, кто не ждал бы меня как-то по-особенному. Я, оказывается, перестала чувствовать тот самый сквозняк оттого, что это место свободно. Как жаль.

Сегодня ни свет ни заря мне позвонил человек, который давно уже в меня влюблен. Бессмысленно, бессобытийно, безответно, безнадежно -- в точности так, как обычно влюбляюсь я сама. Родственная душа. И вот он звонит, просит о встрече, жалуется на жизнь, я отвечаю что-то обтекаемое, и тягостно это ужасно. А как вспомню, сколько раз я вот так звонила, изобретала предлоги, просила о встрече, жаловалась на жизнь... Стыдно ужасно. Аж щерсть на попе дыбом становится. Простите меня, простите!

А вот интересно, почему я всего боюсь?.. Настолько? В конце концов, когда действительно "случилось страшное" -- ничего страшного обычно не происходит.
Час назад полезла за нужным файлом -- папка пустая. Вообще. Потом вспомнила, слава богу, что переместила ее, а название папки почему-то не уничтожилось. Но в самом худшем случае... Вот убила я несделанный заказ, со всеми исходниками. Ну, оштрафуют на тысячу. Не проживу? Фигня. Позор? Ну, позор. Подумаешь. А у меня до сих пор круги перед глазами.
Не хочу бояться. Или хочу бояться действительно важных вещей. Смерти там, к примеру. А смерти-то я и не боюсь.

26 декабря прошлого года odin_m написал замечательную телегу, как найти спутника жизни. Рекомендую. На меня произвело огромное впечатление, хотя это не тот вопрос (или не так сформулированный вопрос), который меня вообще-то волнует... И вот сегодня я наткнулась на фантастический рассказ, уже мною ранее читанный, который как-то по-особенному рифмуется с этой телегой. Очень хороший рассказ, рекомендую. Теодор Старджон, "Это был не сизигий". Архив в формате *.ha доступен по адресу lib.obninsk.org/book_big/s.htm.